Ответственный за русскость

Солист лондонского Ковент-Гардена Александр Науменко спел для приграничной Валки

Александр Науменко, окончивший Московскую консерваторию, а последние 15 лет работающий в Англии, прилетел в Ригу из Лондона, чтобы принять участие в организованной Валкской городской думой 3-й Международной приграничной неделе культуры в Валке и Валге. Вчера она завершилась сольным концертом певца вместе с московским Государственным камерным хором “Кострома”.



Не сошлись интересами
— Разрешите мои сомнения: в списке солистов Большого театра сейчас значится бас Александр Науменко, хотя вы — тенор…
— Это мой тезка, у него только отчество другое (смеется). Мы даже учились вместе в консерватории. Кто-то постоянно получал посылки, адресованные на мое имя, и я, наконец, понял, что есть еще какой-то Александр Науменко. А однажды я получил письмо от какой-то девушки, которая делилась такими воспоминаниями… Вот тогда нашел, наконец, этого второго Науменко и отдал письмо. Так состоялось наше знакомство.
А у меня с Большим театром отношения не получились, потому что по окончании консерватории я занимался всякой разной музыкой, скажем, для Большого нетрадиционной. Не Верди и не Пуччини. Меня интересовали, например, Моцарт, Вагнер. Так что наши интересы не совпали.
— А с какими сценами ваши интересы тогда совпали?
— Да со всеми — я пел и в Сан-Франциско, и в Амстердаме, и во Франции… Когда пришел на прослушивание в Большой, дирижер и тогдашний художественный руководитель театра Александр Лазарев спросил меня: “А что-нибудь из Верди есть?” Я говорю: “Вообще-то я приготовил Моцарта и Вагнера”. “Ну, тогда мы вас слушать не будем”, — отрезал он. Но у меня никаких сожалений по этому поводу не было, своему профессору Зурабу Соткилаве я сказал, что не хочу петь в театре, в котором не желают слушать музыку Вагнера и Моцарта. Если бы я туда пошел, то пришлось бы, преодолевая себя, учить Верди.
— А вас не увлекает преодоление творческих сложностей?
— Увлекает. Я занимаюсь разной музыкой и пишу свою. Часто приезжаю в Москву с концертами — с музыкой, которую там мало знают. Скажем, в моем репертуаре очень много музыки французской.
— И вы вообще не выступали в российских театрах?
— В 1988-м я окончил консерваторию и все-таки спел шесть спектаклей “Женитьбы” Мусоргского в Большом. Но не был в его штате, и на этом мои выступления на этой сцене закончились. А дружба с его артистами продолжается, потому что там поют многие мои друзья и однокурсники.


 


Английский замок и личный шофер
— Как началась ваша лондонская история?

— Я поехал на конкурс в Гаагу, после первого тура оказался первым, однако дальше второго не прошел. Удивился и решил узнать у члена жюри, в чем же мои проблемы. Он ответил, что не знает, почему я не прошел, “и вообще все удивляются”. И сказал, что хочет познакомить меня с администратором Школы Бенджамена Бриттена. Мол, ему кажется, что я им подойду. Буквально на следующий день он познакомил меня с этим человеком, и тот пригласил меня на исполнение оперы Верди “Фальстаф”.
— Все-таки Верди!
— Да (смеется), Англия для меня началась с Верди. Когда я стал знакомиться с материалом, то понял, что это совсем не тот Верди, к которому мы привыкли. Здесь он какой-то особенно умный, саркастический. Музыкальная канва настолько увлекательная, что если умно поставлено, это просто блеск! Я исполнял партию второго плана — доктора Кайуса. Были хорошие рецензии, после чего мне дали стипендию и предложили попробовать начать в Великобритании сольную карьеру. Я остался.
Школа Бриттена находится в Олдборо. Бриттен в свое время купил там огромную деревянную пивоварню, из которой сделали концертный зал Snape Maltings с прекрасной акустикой. Олдборо известен еще и тем, что там находится дача Вишневской и Ростроповича, которую можно узнать по двум вишенкам над входом. Вишневская в свое время преподавала здесь курс русской музыки. Я на него собирался, но не попал, потому что возникла работа в Сан-Франциско, и я отказался от учебы у Вишневской в пользу денег. Надо было как-то зарабатывать на жизнь.
— И где вы жили в Олдборо?
— В семье главного босса, выделившего мне стипендию фонда, чей сын в то время работал где-то на севере Англии. Так я попал в английский замок XIV века, у меня были слуги и личный шофер, который возил меня на “роллс-ройсе” в Лондон на прослушивания. Домоправительница научила меня мыслить по-английски. Я входил в гостиную, куда имели свободный доступ только хозяева и их гости. Поскольку все были на работе, я садился в самое удобное кресло. И домоправительница однажды вошла и сказала: “Кресло, в котором вы сидите, — это кресло хозяина. А вон то — хозяйки. А вот это — для гостей!” Я попытался объяснить, что никого же нет. И тогда услышал: “Запомните раз и навсегда. Не важно, есть кто в доме или нет. Но это — их кресла, а это — ваше, вот на нем и сидите”. Это сломало мою психологию, и с тех пор, входя в чужой дом, я спрашиваю, кто где сидит. Даже в России.
Как он учил Доминго
— А что было дальше?
— Дальше была Английская Национальная опера в Лондоне. Первый спектакль — “Кармен”, на английском языке. Потом “Фальстаф” и “Евгений Онегин”.
— Кого вы поете в “Евгении Онегине”?
— Там у меня всего лишь партия Трике. Ковент-Гарден работает на таких звезд, как Пласидо Доминго, у меня, конечно, такого имиджа нет. Еще у меня Чекалинский в “Пиковой даме”… Но последнее время в театре на моей ответственности все, что касается “русскости” в русском оперном репертуаре. Я должен следить за правильным русским произношением. А также проверять, точен ли перевод, и даже как поставлены танцы. Вот в прошлом году нужно было поставить гопак в опере Чайковского “Черевички”, так мне пришлось и в пляс пуститься (смеется). Помогает, что в консерватории мы проходили классический танец в полном объеме.
— И как получается у Доминго русское пение?
— Очень хорошо получается, он способный. И к тому же замечательный, легкий человек, не подверженный звездной болезни. Очень открытый, при том что занят безумно. В каждой стране у него по секретарю, плюс все время с ним ездит жена. То есть простого доступа к нему нет. Однако если встреча произошла — никакой надменности. Но мы работали с ним всего раза четыре, и, конечно, не могу сказать, что стали друзьями.
— Вы остались гражданином России?
— У меня двойное гражданство. Но мой дом все-таки в Англии, я уже привык к их укладу жизни. Хотя безумно скучаю по своим друзьям и с удовольствием езжу в Россию, в Москву.

18.07.2005, 08:12

Телеграф


Написать комментарий