Встреча 1

Тамара Викторовна Трутько родилась в совхозе в Омской области, куда за два года до того были вывезены из Латвии ее родители. О том, что пришлось пережить людям в те годы, она знает из воспоминаний родных и знакомых. Недавно вышла ее первая книга — «Сибирский надлом», в которой собраны такие рассказы очевидцев. Сегодня мы предлагаем вниманию читателей «Миллиона» один из них.

Вот ведь как жизнь устроена: порой встретишь человека – на вид ничего особенного: простенький, скромный, незаметный даже, как будто стесняется, что беспокоит своим присутствием, а когда с ним поговоришь, то диву даешься – столько в нем доброты, человечности, порядочности, силы духа. Наверное, когда жизнь испытывает человека на прочность, пропуская через физические и моральные страдания, лесть, богатство, роскошь и власть, то только наличие таких качеств и составляет тот стержень, который не дает согнуться, помогает с достоинством пройти через все жизненные испытания.
После встречи с Иваном Меркурьевичем Кламажниковым я в этом просто уверена.

Тамара Трутько

Прошедший через лагеря, допросы, унижения, он сохранил чистоту, открытость и какую-то детскую непосредственность. О пережитых обидах говорит спокойно, без надрыва, хотя о них помнит. Помнит и людей, которые нанесли ему эти обиды, справедливо считая, что каждому воздастся по заслугам его. «У меня никогда не было желания отомстить человеку, сыгравшему очень неблаговидную роль в моей судьбе, но было огромное желание взглянуть ему в глаза когда-нибудь,» – говорит Иван Меркурьевич о случившейся в его жизни роковой встрече с Мордехаем Комрасом в 1950 году.
Отбыв двухгодичный срок в советском лагере на Дальнем Востоке за работу во время войны в военных походных мастерских Вермахта, Иван Кламажников вернулся в сорок седьмом году в Даугавпилс.
Время послевоенное, напряженное, а Иван Кламажников — не просто бывший зек… К людям с таким «пятном» в биографии присматривались особо пристально. И никому дела не было, что Иван Кламажников, как и многие его сверстники двадцать четвертого – двадцать шестого годов рождения, не по своим убеждениям и не по собственной воле стали солдатами Третьего рейха, а в силу трагически сложившихся обстоятельств.
Осуждать всегда легче, чем встать на место осуждаемого и понять мотивы поступка. Перечитывая страницы воспоминаний Ивана Кламажникова, беседуя с ним, пытаюсь вникнуть в ту ситуацию и понять, как могло случиться, что те, кто не были сторонниками фашистской идеологии, не разделяли фашистскую теорию рассового превосходства немецкой нации перед другими, стали служить фюреру. Шаг за шагом обнажается весь трагизм, в котором оказались призывники тех лет на оккупированной врагом территории. «Усилия моей мамы, направленные на то, чтобы доказать мою негодность к военной службе, – вспоминает Иван Меркурьевич, – оказались тщетными. Их хватило только на то, чтобы меня признали годным для тяжелой физической работы в военных походных мастерских Вермахта. Вскоре после этого ранним утром в дом явился волостной полицай, который препроводил меня до самой Риги в Болдерайские казармы. Там на меня одели «волчью шкуру» и отправили в воинскую часть, которая дислоцировалась под Ленинградом. Я изучал электросхемы разных автомобилей, занимался их ремонтом…»
Мог ли Иван Меркурьевич и такие же как он молодые призывники отказаться от трудовой повинности в пользу Германии? Может, и мог. Но в условиях немецкой оккупации это грозило для него и его родственников концентрационным лагерем. Для молодых людей, оказавшихся в те годы в Латвии это был выбор между жизнью и смертью. И не только для них, но и для их близких!
Выбрав жизнь в 1943 году, они оказались пособниками фашистов и предателями после победы Советского Союза в Великой Отечественной войне и за это советским трибуналом были приговорены к различным срокам отбывания в лагерях.
Находясь в лагере, Иван Кламажников встречался и со смертью, и с холодом, и с голодом. Ему пришлось испытать и многочасовые каторжные работы, и нечеловеческие условия жизни, и издевательства лагерного начальства и отпетых уголовников. И, пройдя сквозь все эти трудности, он сумел не растерять в себе качества, достойные звания Человек.
Меня удивляет почему, находясь практически в одинаковой ситуации, люди ведут себя по-разному: одни сохраняют достоинство и честь, другие опускаются до мерзости, теряя человеческий облик?
Размышления Ивана Меркурьевича о мотивах поведения поражают глубиной: он уверен, что в основе лежат нравственные качества человека, заложенные родителями в раннем детстве и закрепленные традициями и устоями общества: «Поверьте, я за свою жизнь повстречал разных людей: для одних превыше всего честь и достоинство, и даже в нечеловеческих условиях они верны себе, другие не способны держать удар судьбы и скатываются на дно жизни, но есть подобные хамелеону – меняют окраску в зависимости от обстоятельств: в одной ситуации они добрые, вежливые и внимательные, в другой – злые, надменные, коварные, словно сгусток всех человеческих пороков. Для них главное — не быть, а казаться. Создается впечатление, что и себя-то до конца они не знают – так, играют роль в зависимости от жизненных обстоятельств».
На какое-то время Иван Меркурьевич погружается в свои воспоминания, а потом продолжает прерванный разговор. «Случилась в моей жизни встреча с одним таким человеком… Когда было выгодно, он играл роль честного чекиста, стоящего на страже интересов страны, когда же обстоятельства изменились – остались только собственные интересы.
После возвращения в сорок седьмом году из советского лагеря я с неимоверными трудностями устроился на строящийся в Даугавпилсе завод «Электроинструмент». Появилась интересная работа, жизнь моя стала постепенно налаживаться, входить в спокойное русло, обретать смысл. И вмиг все рухнуло…
Это случилось в январе 1950 года. Я находился на рабочем месте, когда меня неожиданно вызвали в кабинет директора и, не предъявив никаких обвинений, арестовали прямо там. Под конвоем, как особо опасного преступника, доставили в отделение милиции. Никаких грехов за собой я не чувствовал, поэтому не волновался, считая этот вызов досадным недоразумением, которое разрешится само собой. Боже, какой же я был наивный! Следователь Мордехай Комрас, которому было поручено вести «мое дело», без особых предисловий предложил подписать мне протокол допроса, где я соглашался с предъявленными мне обвинениями в антигосударственной деятельност. Эти обвинения были столь нелепыми, что их смысл не сразу дошел до меня. Я сидел и тупо смотрел на вальяжно расположившегося передо мной человека. Наконец до меня стал доходить весь смысл сказанного. Я возмущенно отодвинул протокол и, глядя в глаза следователю, заявил: «Вины за собой не имею. После того, как в мае сорок пятого был пленен, я как военнослужащий Вермахта был этапирован в лагерь на Дальний Восток, где и отбывал срок до 1947 года. После освобождения вернулся в Даугавпилс и честно тружусь на заводе. Ни в какой антигосударственной деятельности не принимал ни малейшего участия. Подписывать протокол допроса, в котором нет ни доли истины, я отказываюсь».
Мордехай с ехидной усмешкой посмотрел на меня: «Отказываешься, говоришь, подписывать? Ну, это мы еще посмотрим!» В лице этого чекиста я столкнулся с такой вопиющей несправедливостью, что даже по прошествии сорока с лишним лет содрогаюсь при воспоминании об этом.
Отложив в сторону протокол допроса, Мордехай вызвал помощника. В кабинет вошел высоченный мордоворот. Фамилию его я, к сожалению, так и не узнал. «Вот молодой человек отказывается признать свою вину в сотрудничестве с врагами нашей советской Родины, – небрежно указав на меня заскорузлым пальцем, сказал Комрас. – Запамятовал что-то, надо бы ему помочь вспомнить…». «Это мы сейчас, это мы можем», – подобострастно улыбаясь, засуетился мордоворот. Он широко открыл дверь, ведущую в соседний кабинет: «Дайте-ка мне вашу ручку, будьте так добры». Он взял мою руку, лицо его в этот момент прямо-таки излучало доброжелательность. Я даже предположить не мог, что за этой маской доброжелательности скрывается лицо истинного Демона Зла. Он быстрым движением вложил мою ладонь в дверной проем, и в это время Комрас медленно стал закрывать дверь. Я инстинктивно отдернул руку, но помощник крепко держал ее за запястье, не позволяя высвободить. Немыслимая боль бульдожьей хваткой вцепилась в мои пальцы, а голову как будто стянули тесным и крепким металлическим обручем. От боли я закричал. Мордехай медленно открыл дверь.
В побелевшие кончики моих пальцев моментально вернулась кровь, но пальцы дергало так, как будто в них загнали занозы. В ногах наступила слабость. С липкой противной улыбкой Комрас взял меня под руку и, подведя к столу, усадил на стул. «Ну что, – пододвинул ко мне протокол, – будем подписывать?». Моя подпись под протоколом означала еще десяток лет лагерей. Мне очень не хотелось принимать на себя надуманные обвинения и еще раз повторить уже пройденный пару лет назад путь. «Товарищ следователь, – начал было я. – Мне не в чем признаваться…». «Тамбовский волк тебе товарищ, сука, – яростно взревел Комрас. – Ну-ка, сделай ему очередное напоминание», – приказал своему услужливому помощнику. Тот как будто только и ждал этих слов. Схватив за шиворот, как нашкодившего щенка, он потащил меня к двери. Мордехай, опередив его, открыл дверь. Рывок — и моя ладонь вновь оказалась зажатой в дверном проеме. От боли у меня потемнело в глазах, и я стал медленно оседать прямо на руки мордовороту, теряя сознание. «Ну что, будем подписывать признание?», – как сквозь пустоту прорвался ко мне голос следователя.
В себя я пришел уже на стуле. Мордехай Комрас сидел за столом напротив и, как ни в чем не бывало, смотрел на меня. Напрасно я пытался доказать этому монстру свою невиновность – Мордехай относился к той категории людей, для которых собственная карьера была превыше истины. Ради нее он готов был перешагнуть через человека, переломать его судьбу, смешав с дорожной пылью. «Ну и как долго мы еще будем упорствовать?» – не скрывая рвущегося раздражения, задал мне вопрос Мордехай, глядя прямо в упор холодными, сверлящими насквозь глазами. Этот взгляд, полный нетерпеливой ненависти, досказал мне все красноречивее любых слов.
Я окончательно понял – этому следователю совершенно не нужна правда, ему любой ценой нужен виновный, и ради этого он не остановится ни перед чем, поэтому я обречен. Мое упорство приведет лишь к тому, что меня попросту искалечат, а финал будет один – осудят и вновь отправят на нары кормить вшей.
Скрепя сердце, я согласился подписать обвинение. «Вот с этого и следовало начинать», – с издевкой и самодовольством заключил Комрас.
А я на шесть лет отправился в Сибирь добывать золото для советской Родины».
Иван Меркурьевич надолго замолчал. Я не торопила его, понимая, что рассказ заставил его память вернуться в прошлое, наполненное болью и обидой. Нужно было дать ему время, чтобы эта боль улеглась и он нашел в себе силы продолжить свой рассказ.
«Вот так и бывает, – вдруг неожиданно для меня вновь заговорил Кламажников. – За доблестный труд Мордехай Комрас получил премию в семьдесят рублей и очередную звездочку на погоны, а я в это время комаров да вшей кормил.
Ну, да пути Господни неисповедимы – довелось-таки мне встретиться со своим мучителем. По иронии судьбы, через много лет наши гаражи оказались рядом. И вот однажды я допоздна заработался в своем гараже. Собрался было уже домой идти, как вдруг смотрю: у гаража Комраса стоит его машина, а рядом – машина «скорой помощи», из бака которой перекачивают бензин в бак личной машины Мордехая. А он сидит за рулем, самоуверенный, самодовольный. И такая меня обида взяла. Ах ты, думаю, подлец! Всю-то жизнь из себя порядочного строил, к чести и совести призывал, бескомпромиссным революционным судом людей судил, а сам оказался обыкновенным вором. Это в то время, когда с горючим в городе большие проблемы, не всегда «скорая помощь» к больному доехать может, он бензин ворует! Выждал я, когда машина «скорой помощи» отъехала, подхожу к нему и, глядя на него в упор, как он когда-то, спокойно так говорю: «Что, товарищ следователь, других-то оно легче чести и совести учить? Узнаете? Я — ваш крестник!». Он побледнел, смотрит на меня испуганно, а потом дверь захлопнул и на газ… Без сомнения, узнал меня. Узнал и испугался!»
Иван Меркурьевич сделал короткую паузу и вновь продолжил: «Самое страшное, что люди, подобные Мордехаю, никогда не задумываются, как их слова и поступки отражаются на других. Они упиваются своей властью. Им награды, почет, слава. А за что? За то, что себя всегда умеют подать: где надо – угодить начальству, кого надо – похвалить, кого надо – поругать, где надо – власть употребить. И при этом всегда умудряются прослыть человеком нужным, мудрым и справедливым. А если заглянуть в тайники их души, то в ужас придешь – столько там фальши и мерзости! Подобные Мордехаю всегда считают себя правыми, они никогда не испытывают укоров совести, но страх за содеянное в их подленьких душах живет всегда – притаится в закоулках их мелкой душонки и ждет, и трясется, как бы не разоблачили их истинное лицо… Напоминают мне они чеховского чиновника Червякова Ивана Дмитриевича. Порой-то и жизнь свою они заканчивают, как чеховский герой.
То ли по случайному стечению обстоятельств, то ли волею Проведения, но через несколько дней после нашей с ним встречи открываю я газету, а в ней некролог. Умер Мордехай Комрас.»
Иван Меркурьевич вновь ненадолго замолкает. Его взгляд некоторое время блуждает, будто заглядывая в тайники своей памяти, а потом останавливается, отыскав нужные слова, и он, словно подытоживая свой рассказ, медленно, с глубокой печалью в голосе, произносит: «Его не жалко. Жалко и обидно только за то, что из-за такого карьериста из жизни моей практически были вычеркнуты самые лучшие молодые годы — те годы, когда нужно было учиться, что-то изобретать и создавать полезные для людей вещи».
Немного подумав, Кламажников с нескрываемой досадой и болью окончательно подвел черту подо всем, что долгие годы хранил в своей памяти. О чем душа плакала: «А еще, как говорил герой фильма Верещагин, «за державу обидно», что так и не научились мы разглядеть в подлеце подлеца, что такие вот мордехаи опошляли и продолжают опошлять идею справедливости, пряча за красивыми, правильными и звонкими фразами свои шкурные интересы и убивая в людях надежду и веру в справедливость».
Иван Меркурьевич устало откинулся на спинку стула, прикрыв глаза, и по его старческой, изрезанной морщинками, как зарубками человеческой черствости на березе, щеке, покатилась скупая мужская слеза.
(Материал дается в сокращении.)

09.08.2005, 09:00

"Миллион"


Написать комментарий

Легко клеветать на мертвых...

Очень легко клеветать на мертвых,благо постоять за себя они не могут.Но,насколько это легко,настолько же и непорядочно.Об этом ,к моему большому сожалению и возмущению,забыла автор книги Тамара Трутько. Сегодня в Латвии стало модным поливать грязью борцов с фашизмом и возносить на пьедестал фашистских прихвостней , превращая их чуть ли не в борцов за свободу Латвии.Правда не совсем понятно,чем угрожали Латвийской свободе малые дети , женщины и мирные жители в Даугавпилсе, Акнисте и других городах, расстрелянные ... нет, не фашистами,а латышскими айзсаргами и их пособниками , среди которых были соседи убиваемых ... единственная вина убиенных была в том , что все они были евреями...И вот теперь, прикрываясь завесой времени , стараются обелить этих негодяев и сделать из них героев.Но автору,если он действительно автор,не положено писать откровенную клевету ,тем более что ее элементарно опровергнуть. В отрывке из пасквиля «Сибирский надлом», напечатанном в газете под названием «Встреча», приводятся «воспоминания Ивана Меркурьевича Кламажникова» , в которых оный пособник фашистов поливает грязью ныне покойного М. Комраса. Он пользуется тем, что человека нет в живых, и он не может привлечь авторов к уголовной ответственности за клевету. Начнем с конца: «...смотрю: у гаража Комраса стоит его машина,а рядом машина скорой помощи,из бака которой перекачивают бензин в бак личной машины Мордехая...»

Все бы ничего,картина привычная для определенного времени,кроме малости: у Максима Комраса НИКОГДА НЕ БЫЛО ЛИЧНОЙ МАШИНЫ, НИКОГДА НЕ БЫЛО ГАРАЖА, да и прав на вождение автомобиля М.Комрас НИКОГДА НЕ ИМЕЛ! В отличие от вышеназванного Кламажникова И.М. Вот такая мелкая несуразица...и теперь в этом свете совсем уж фантастически звучит воспоминание «...узнаете?Я- ваш крестник!Он побледнел,смотрит на меня испуганно,а потом дверь захлопнул и на газ...» Можно ли верить воспоминаниям лгуна ? Солгавший единожды солжет снова! Самые красочные воспоминания у фантазеров и лгунов!Насколько известно, после войны прошло достаточно времени , чтобы предъявить свои претензии лично М. Комрасу...он никогда ни от кого не скрывался и честно жил до самой смерти...В отличие от вышеназванного клеветника и автора книги...коньюктурно наживающих свой «капитал» на антисемитизме и профашистской политической направленности определенных кругов в Латвии.Кроме того , мне неизвестны случаи, чтобы осужденному, отправленному на прииск, присылали сообщение о том,какую за него премию выдали ;кому, когда и за что присвоенно воинское звание...То , что допускается в ХУДОЖЕСТВЕННОЙ литературе и фантастике категорически запрещено в документальных очерках и воспоминаниях! В документальных очерках и воспоминаниях нет места художественному вымыслу,если только под маркой воспоминаний не пытаются протащить откровенную ложь и превратить белое в черное! Еще одна деталь: все годы, пока был жив М. Комрас, Кламажников молчал! Почему же молчал столь «смелый и прямой» Кламажников? Не потому ли,что в случае открытого выступления против Комраса могло всплыть его действительное дело? Позвольте теперь и мне вступить на столь любимый Кламажниковым и Трутько путь домыслов: не так уж чист Кламажников,совсем не правдив (точнее сказать насквозь лжив!),просто захотелось ему ,на старости лет ,показать себя этаким невинно пострадавшим...ну и заодно облить грязью евреев,ради уничтожения которых он воевал во время второй мировой войны на стороне фашистов.Недаром во время своих «воспоминаний» он постоянно подчеркивает имя «Мордехай»,взятое из книги «Евреи Даугавпилса»,хотя всю войну и после нее М. Комраса звали Максим Комрас и фигурировать в настоящих воспоминаниях он мог только под этим именем! Может стоило поднять в архивах Верховного суда дело Кламажникова и взять оттуда список свидетелей , его обвинявших.Стоит проверить,кто из них жив на сегодняшний день...Тогда может станет яснее,почему молчал все эти годы Кламажников. ...«Его взгляд некоторое время блуждает,как будто заглядывая в тайники его памяти...» Но психологам точно известно,что «блуждающий взгляд» признак лживости и нечистой совести! А страницу в газете было бы правильнее назвать не «Встреча» , а «Встреча с лгуном!».